?

Log in

No account? Create an account
равлик

non-stop human being

at any unclear situation check the mind controlled robots in your space

Previous Entry Share Next Entry
Первая строчка
хвалить и кормить
applesin_8
Отличный пост и каменты доставляют. Спасибо, сеньор Габриель.

Оригинал взят у neznaika_nalune в Первая строчка
Сегодня вспоминали Маркеса, в частности, его самую известную книгу - "Сто лет одиночества".
И, в частности, первую фразу книги, которую многие читатели помнят наизусть (1, 2):
Пройдет много лет, и полковник Аурелиано Буэндиа, стоя у стены в ожидании расстрела, вспомнит тот далекий вечер, когда отец взял его с собой посмотреть на лед.

Найдётся, наверное, очень немного, книг в которых первая строчка так прочно врезается в память и так мгновенно захватывает воображение. Прочитав это, на уровне подсознания, ещё не осмыслив фразу логически, ощущаешь что от этой книги невозможно будет оторваться. И кажется что уже знаешь о чём эта книга, её содержание открывается с первой секунды, как будто перед тобой случился разлом от землтерятсения и в глубине сразу открылось содержание геологических слоёв накопленных за миллионы лет. Такого мгновенного осознания всего содержания книги не дадут никакие предисловия, рецензии или статьи в Википедии. Потом, от этой фразы, книга рассыпается на тысячи струй и капель, как брызги от начального ствола мощного фонтана, за ними всеми невозможно уследить, и далеко не все могут дочитать её до конца. Но это первоначальное ощущение остаётся, не размывается.

Первая фраза очень важна. От неё часто зависит, хочется или нет читать книгу дальше. Какие ещё первые фразы стали наиболее запомнившимися?
Ну, например, классика:
Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.
Она рассудочная, не так воздействует на подсознание как у Маркеса, но тоже даёт мгновеное представление о книге: это будет семейная и социальная драма, с меткими наблюдениями и глубокой философией. В неё хочется сознательно погрузиться.

Много лет назад, ещё десятиклассником, я ходил на встречу с поэтом Евтушенко приехавшим в наш Куйбышев. Ему тогда задали вопрос о набирающей популярность у советской интеллигенции латиноамериканской литературе (Маркес, Борхес...). Он ответил что-то вроде что у каждой национальной литературы должен быть свой Гоголь, и латиноамериканская - переживает свой гоголевский период. Пожалуй, что-то в этом есть.

Гоголь, кстати, тоже умел:
Чуден Днепр при тихой погоде. Здесь нет смысловой глубины, но передаётся настрой всего повествования - как импрессионистская картина даёт зарисовку лучше передающую пейзаж чем фотография со всеми деталями.

Или ещё:
- Я пригласил вас, господа, с тем чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор. И кажется что вся пьеса уже прочитана и знакома.

Многие американцы могут вспомнить первые слова из "Моби Дика" - Call me Ishmael. Она слишком короткая чтобы нести смысловую нагрузку (а следующая фраза уже длинная и расплывчатая чтобы запоминаться), но тоже говорит о содержании книги очень непропорционально числу слов: это будет повествование от первого лица старающегося остаться инкогнито, образ автора - немногословен, прост и лишён изысков, как суровый быт рыбацких городоков Новой Англии.

А вот ещё первая строчка, которая запомнилась мне с первого раза (прочитанная где-то в раннеперестроечном 1986, тогда же когда и "Сто лет одиночества"):
Scarlet O'Hara was not beautiful, but men seldom realized it when caught by her charm as the Tarleton twins were. И сразу открывается панорама значительной части книги.

А какие у вас есть запомнившиеся первые строчки?

  • 1
Первое предложение из осени патриарха тоже ниче так )

На исходе недели стервятники-грифы разодрали металлические оконные
сетки, проникли через балкон и окна в президентский дворец, взмахами крыльев
всколыхнули в дворцовых покоях спертый воздух застоявшегося времени, и в
понедельник на рассвете город очнулся наконец от векового летаргического
сна, в который он был погружен вместе со всем своим превращенным в гниль
величием; только тогда мы осмелились войти, и не было нужды брать приступом
обветшалые крепостные стены, к чему призывали одни, самые смелые, или
таранить дышлами воловьих упряжек парадный вход, как предлагали другие, ибо
стоило лишь дотронуться, как сами собой отворились бронированные ворота,
которые в достославные для этого здания времена устояли под ядрами Уильяма
Дэмпира, и вот мы шагнули в минувшую эпоху и чуть не задохнулись в этом
огромном, превращенном в руины логове власти, где даже тишина была ветхой,
свет зыбким, и все предметы в этом зыбком, призрачном свете различались
неясно; в первом дворе, каменные плиты которого вздыбились и треснули под
напором чертополоха, мы увидели брошенное где попало оружие и снаряжение
бежавшей охраны, увидели длинный дощатый стол, уставленный тарелками с
гниющими остатками воскресного обеда, прерванного паникой, увидели мрачное
полутемное строение, где некогда размещалась канцелярия, а в нем -- яркие
ядовитые грибы и бледные смрадные цветы, проросшие из груды нерассмотренных
дел, прохождение которых длилось медленнее самой бездарной жизни; а еще мы
увидели в этом дворе поставленную на возвышение купель, в которой крестились
пять поколений обитателей этого дворца, и увидели в глубине двора допотопную
вице-королевскую конюшню, превращенную в каретный сарай, и в нем, среди туч
моли, мы увидели карету эпохи Великого Шума, крытую повозку времен Чумы,
выезд года Кометы, похоронные дроги времен Прогресса в рамках порядка,
сомнамбулический лимузин Первого Века Мира, и все это было в приличном
состоянии и выкрашено в цвета национального флага, хотя и покрыто грязью и
паутиной; в следующем дворе за железной оградой цвели розы, серебристые,
словно припорошенные лунной пылью; под сенью этих роз в былые, славные для
этого дворца времена спали прокаженные; розовые кусты так разрослись без
присмотра, что заполонили все кругом; воздух был напоен запахом роз, однако
к нему примешивалось зловоние, исходящее из глубин сада, а к этому зловонию
примешивался смрад курятника, смрад коровьих испражнений, а также смрад
солдатской мочи -- солдаты испокон веку справляли малую нужду у стены
колониальной базилики, превращенной в молочную ферму; пробираясь сквозь
удушливый розовый кустарник, мы вышли к арочной веранде, уставленной
горшками с гвоздиками, махровыми астрами и анютиными глазками; это была

не помещается в один коммент

веранда курятника для его женщин, и, судя по грудам разного валявшегося
здесь барахла и количеству швейных машин, можно было предположить, сколько
женщин обитало в этом бараке, -- не менее тысячи с кучей детей-недоносков
каждая; мы увидели мерзость запустения на кухнях, увидели сгнившее в корытах
белье, увидели разверстый сток нужника, общего для солдат и женщин; увидели
вавилонские ивы, привезенные из Малой Азии в гигантских кадках с тамошней
землей, -- сизые, словно покрытые изморозью ивы, а за ивами предстал перед
нами его дворец, его дом, огромный, угрюмый, -- сквозь оконные проемы,
жалюзи с которых были сорваны, все еще влетали и вылетали грифы; нам не
пришлось взламывать двери, они распахнулись сами, словно повинуясь нашим
голосам, и вот мы поднялись на главный этаж по каменной лестнице, покрытой
опереточно роскошным ковром, который был истоптан коровьими копытами, и,
начиная от первого холла и кончая последней спальней, мы заглянули во все
комнаты, прошли через все служебные помещения, через бесчисленные приемные,
и всюду бродили невозмутимые коровы; они жевали бархатные шторы и мусолили
атласную обивку кресел, наступая на святые иконы и на портреты полководцев,
валявшиеся на полу среди обломков мебели и свежих коровьих лепешек; коровы
хозяйничали в столовой и в концертном зале, оскверняя его своим мычанием, --
всюду были коровы; а еще мы увидели поломанные столики для игры в домино и
сукно бильярдных столов, зеленовато-белесое, словно луга после выгула
коровьих стад, и увидели брошенную в углу машину ветров, лопасти которой
могли имитировать морской ветер любого направления, дабы обитатели этого
дома не мучились тоской по морю, покинувшему свои берега; а еще мы увидели
висящие повсюду птичьи клетки с наброшенными на них платками, -- как
набросили их на ночь на прошлой неделе, так они и остались; а из
бесчисленных окон был виден город -- огромное животное, еще не осознавшее
исторический понедельник, в который оно вступало, а за городом до самого
горизонта тянулись пустынные кратеры, холмы шершавого, словно лунного, пепла
на бесконечной равнине, где некогда волновалось море; а из запретной
обители, куда недавно осмеливались войти лишь немногие, доносился запах
гниения, запах падали, слышно было, как там астматически дышат грифы, и мы
ступили туда и, ведомые ужасным запахом и направлением полета грифов,
добрались до зала заседаний, где обнаружили все тех же коров, только дохлых,
-- их червивые туши, их округлые филейные части множились в громадных
зеркалах зала; мы толкнули потайную боковую дверь, ведущую в его кабинет, и
там увидели его самого в полевой форме без знаков отличия, в сапогах; на
левом сапоге блестела золотая шпора.

  • 1